…если приятель, например, Георгий, говорит много, быстро, неотчетливо, перескакивая с предмета на предмет, пересыпая речь свою сложными словами и цифрами, то не надо пытаться приостановить его, задать уточняющий вопрос или, простихосподи, возразить, уставившись прямо в прищуренное его лицо, похожее на морду раскормленной лисы.
Не надо.
Иначе приятель Георгий, станет говорить еще быстрей; цифр и терминов весомости ради понатыкает еще больше, а если не повезет, так и орать начнет, что «тынепонимаешь», и бесполезно возражать, тем более бесполезно орать и прыскать слюной в ответ, кривя лицо (утиное, например). Зачем орать, если результатом может быть только тяжкое сопение и убежденность, что ты не виноват, а тот – другой – редкая скотина (и никакая не лиса).
Приятелю Георгию, излагающему компетентное (а как же?!) мнение по какому-нибудь вопросу, надо кивать, говорить ему «ага», «понимаю» и «конечно», слушая лишь краем уха, раздумывая о чем-нибудь другом (о ходе времени, или о том, какая интересная бывает радужка глаз – зеленовато—буро-серая, или о том, что все люди на каких-то зверей похожи). И тогда, уходя, он будет рад воздать тебе хвалу – по плечу похлопать или даже дружески облобызать, посулив новую встречу, которой, простихосподи, нужно зачем-то случиться очень скоро.
Уйдет он, и хорошее настроение не исчезнет. Приятно.
А если приятельница, например, Варвара несет что-нибудь в том же темпе, также глядя на тебя в упор, хватая себя за длинные светлые кудри и упрятывая под ними беспрерывно движущийся крупный рот, то ей не следует ни возражать, ни вторить – в редкие паузы следует говорить, как права она, как восхитительно догадлива, как компетентна, а главное, как хороша – сливочно-бежевая, круглая - как бесподобно прекрасна, и, едва хлынет новый поток слов, вновь подумать о другом (о чем угодно, хоть о свиноферме), не забывая улыбаться вежливо, отвечать «точно-точно» на бесконечные «ну, скажи, правда же, скажи, ну…».
А лучше всего, чтобы они друг с другом вечно говорили – посадить их за единый стол, пускай несут они – Георгий и Варвара – что хотят, поить их чаем или кофе, плюшки под руки совать, затыкая ненадолго то один рот, то другой, меняя направление словесных рек. А когда Георгий уйдет в туалет, не без удовольствия послушать, как Варвара шепотом ругает его – хама - за неумение внимать, за непонимание. А когда Варвара уйдет домой, узнать от Георгия, с какой безобразной сварливой бабой ему пришлось общаться.
Но вот же как! Дав то, что нужно – трубу, трибуну, жилетку, кроличью нору (им все равно куда), есть риск стать им еще ближе. И не иметь уж никакой возможности сказать – да, чтоб вы провалились. Оба.

. а в кафе собака, породы "мелкая дрыгалка" познакомилась с болонкой - кучкой желтовато-белого волоса с розовым бантиком: болонка брякнулась с коленей хозяйки, кушавшей завтрак, проехалась по паркету, а там уж к ней знакомиться полезли - стали неприлично совать нос ей в глубину шерсти, нервно переступать лапками, похожими на курьи, пучить глаза в полушарики. Но завтрак у хозяйки был короток, мимолетно и знакомство - унесли болонку, и даже не тявкнула, сучка, на прощанье дрыгалке, бывшей, видимо, кобелем. Унесли, а одинокий пучеглазый герой еще с четверть часа бегал от двери до окна-витрины, тыкался носом в стекло, поскуливал, а потом завыл уж всерьез - безутешно - и в унисон ему немедленно засвиристела птица в клетке. Она-то совсем одна, без всяких надежд.

Оригинал взят у ste_pan в Солдат ребенка не обидит?

...на голове у нее жесткий куст из желтых кудрей, куст торчит на тумбе (стриженый затылок, высокий лоб), тумба с узкой длинной ручкой (острый красный нос). Строением вытянутого несколько лица похожа она на лису и непонятно, зачем ей такая маскировка - этот травленый в желтизну куст. Она считает, что ей к лицу оранжевое и мятно-зеленое, и потому у нее - завтракающей на терракотовой террасе на фоне горного озера - пиджак с рисунком из обтесанных в квадраты апельсинов и мятных треугольников, у нее светло-зеленые линялые брюки, у нее желто-красные мягкие туфли-тапочки, сумка тоже апельсиновая, ведущая с выжженой пергаментной кожей руки шепотливый разговор (женщина все время проверяет, на месте ли, рядом ли со стулом ее дамский скарб). Она вся - как воплощенное усилие. Назойливое, бросающееся в глаза. Зачем, скажите, женщине-лисе желтый куст на остроухой башке? Да, кстати, а уши у нее острые, живущие, вроде, свою самостоятельную жизнь - словно, прислушиваются, не пробежит ли кто, не выпорхнет ли... Спутника ее я совсем не запомил. Серый. Может быть, заяц. 

Так много солнца, так зелень нежна, так вкусен кофе, что даже жаль, что уезжаю, что весь май меня не будет в Москве, потому что - говорят - это самый лучший московский месяц; с другой стороны, я не знаю городов, где в мае было бы плохо. Но все равно почему то жаль уезжать, чувство есть, что это навсегда, хотя, не исключаю, мне просто не нравятся самолеты - где солнца нет, где воздух плох, а про кофе и вообще молчу.

Не знаю точно, но, наверное, есть у озабоченных своей внешностью барышень «грудная мода» - сегодня такая, завтра другая. Подумал, потому что видел сразу двух молодых женщин, у которых грудь была точной рифмой заднице. Раньше, в досиликоновую эру, грудь была такая, какая наросла и была она обычно белой рифмой к жопе: тут, скажем, жопа, а там «красота». Теперь на ребра женщины могут прицепить все, что угодно, а где выбор, там и мода. В этом сезоне явно в чести четкая рифма: «жопа» - «жопа».

Видел, как в магазине отутюженный мужчина средних лет выбирал букет. Выбирал придирчиво, дышал цветам в бутоны - и наряжался, должно быть, также: на нем были бежевые туфли с дырочками, светло-коричневые джинсы со стрелками по бокам, полотняная куртка и рубашка примерно того же тона, а также сумка и ремень все в той же пастели - живое напоминание о дачном домике, владельцы которого, забыв о контрастных связующих цветах, населили все пространство некрашеной мебелью. Все так ровно и так бледно, что видна лишь тщательность. Будет ли он в свою даму дышать с тем же усердием, как и в цветы? Понравится ли даме?